«Я ВОШЕЛ НА СЦЕНУ ЧЕРЕЗ ДРУГИЕ ДВЕРИ»

 

Беседа сотрудника «Нового Русского Слова» со знаменитым автором и исполнителем «печальных песенок Пьеро» А. Вертинским

 

Кто не знает эти печальные песенки Пьеро, в которых, как в зеркале, отражается целая эпоха жизни нашего, «второго» поколения?..

В период героической войны, когда «цена жизни» упала необыкновенно низко, потом гражданская война... когда цена жизни уже стала почти равна нулю... и среди густого дыма, полусумасшедшего опьянения, нежный звон гитары и... песенки Вертинского...

И вот теперь, в совершенно иной обстановке, среди каменных громад Нью-Йорка, я сижу в тихой комнате и смотрю в живые, немного усталые, глаза Вертинского.

— Здравствуйте, Александр Николаевич, — говорю ему, как старому другу, прошедшему вместе со мной этапы жизни от окопов на реке Бзуре до бродвейского экспресса. Да, мы старые знакомые; он это тоже чувствует, и в пожатии его руки я ощущаю дружескую теплоту.

 

«Сброшена маска и смыты румяна».

 

— Теперь я уже не тот, — говорит он. — Теперь я не любитель, выходящий на сцену в маске Пьеро и напевающий свои песенки. Маска Пьеро отброшена, и я выхожу на сцену самим собой. Любительское пение забыто, теперь я певец с правильно поставленным голосом...

— Я вошел на сцену через другие двери, — говорит «новый» Вертинский. — Я не могу причислить себя к артистической среде, а скорей к литературной богеме. К своему творчеству я подхожу не с точки зрения артиста, а с точки зрения поэта. Меня привлекает не только одно исполнение, а подыскание соответствующих слов и одевание их в мои собственные мотивы.

 

По внешнему виду совсем нельзя сказать, чтобы Вертинский очень «устал от румян и белил и от вечной трагической маски». Он выглядит очень моложаво и по отзывам друзей, не видевших его давно, он за последние десять лет почти не изменился. В жизни он обаятелен, прост, прекрасный собеседник, остроумный и несколько экспансивный. К своим песенкам Вертинский относится как к женщинам — он любит их, ухаживает за ними и думает о них только до тех пор, пока они находятся в периоде творчества — как женщина в периоде «ухаживания». Потом, когда они закончены, пропеты, они становятся уже прошлым, и на их место приходят новые, — новые волнующие слова, новые мотивы, новые переживания, новая «влюбленность» в песенку.

 

— Каждая песенка связана с каким-нибудь переживанием, — говорит Вертинский. — Но необязательно, чтобы они немедленно выливались в песню. Обычно они укладываются в каких-то далеких уголках сердца. И лежат там не потревоженными до тех пор, пока огонь творчества не призовет их оттуда.

 

Вертинский в Нью-Йорке впервые. Он давно собирался посетить Америку, но «боялся». Нью-Йорк произвел на него ошеломляющее впечатление.

 

— Пароход подходил к Нью-Йорку вечером, — рассказывает Вертинский, —, и вдруг передо мной раскрылась поразительная панорама подымающихся к небу букетов и венков огней. Мне показалось, что я подъезжаю к городу, в котором происходит вечный праздник, люди живут в другой, вечно счастливой жизни... Вы знаете, в Париже значительно спокойней и тише.

 

Третье поколение воспитывается на песенках.

 

— Как-то, после одного моего концерта в Праге, ко мне за кулисы пришла группа русских студентов и курсисток. Это были скромные, тихие молодые люди, застенчиво стоявшие у дверей моей уборной. И вот от них я получил один из самых приятных в моей жизни комплиментов. «Без ваших песенок жизнь была бы еще противнее», — сказали они. Фактически на моих песнях воспитывается уже третье поколение. Первое сейчас уже состарилось; второе — это те, кто в начале моей карьеры были юношами, и, наконец, теперешние юноши. В Париже на мой концерт пришли советские футболисты — славные молодые ребята нового советского поколения, которые не имеют в своей душе никакого озлобления и которые не понимают, что творится вокруг них. Они слушали меня внимательно и благодарили так же, как и пражские студенты.

Я слышал о своей популярности в Советской России. Очень часто в берлинские музыкальные магазины приходят возвращающиеся в Советскую Россию и говорят: «Дайте мне полный комплект Вертинского»... Я убедился в том, что мои песни входят в глубину русской жизни. Особенно это замечается теперь, когда мы оторваны от родины. Песня создает какую-то туманную, но красивую иллюзию... Когда жена одного шофера, русского шофера такси в Париже, уходит к другому, то это не простой, шаблонный случай. Для нее он имеет красиво-трагическую окраску, и, уходя, она говорит себе: «Я уйду холодной и далекой, укутав плечи в шелк и шиншиля». И она действительно верит в то, что она кутается в шелк и шиншиля и что она уходит не просто так, по-мещански, а «холодной и далекой»... И вот так мои песни заполняют недостаток иллюзий.

 

Нет ни подражателей, ни последователей.

 

— Есть ли у меня подражатели и последователи? Первые были, но больше не будет. Вторых никогда не было и не будет. Раньше всякий, кто надевал маску Пьеро и напевал мои песенки, считался моим подражателем. Теперь я скинул эту маску и перестал быть любителем. У меня слишком много своего собственного, чтобы можно было так легко подражать. Последователей у меня не может быть потому, что нужно сразу соединить в себе четыре главных качества: быть поэтом, композитором, певцом и артистом. Пусть даже не в большой мере, но все эти данные необходимы. Для своих песен я ищу особые слова, особые мотивы, особо их исполняю и вкладываю в исполнение особую игру. Очень редко я беру чужие слова, потому что они редко подходят к моему стилю. Недавно я взял слова поэта Георгия Иванова «Над розовым морем», которые необыкновенно соответствуют моему стилю. Эту песню я буду петь в Нью-Йорке...

 

Любовных писем теперь не пишут.

 

— Много мне пишут писем? Нет, теперь не очень много. Раньше я получал по 50 писем в день. И большая часть из них была любовных. Все такие письма всегда начинались стереотипной фразой: «Когда вы откроете это письмо, вы будете очень удивлены... Но только, пожалуйста, не смейтесь». Я безошибочно узнавал эти письма и, не раскрывая, выбрасывал. Теперь письма приходят иного рода. В эмиграционной жизни не до любви. Теперь на первом месте стоят письма с просьбой о деньгах, потом просьбы прислать карточку, потом принципиальные споры («Что вы хотели сказать этой песней?») и, наконец, очень немного писем со словами любви. Да, теперь становится странным говорить о любви...

— Нью-Йорка я очень боюсь и сильно волнуюсь перед выступлением. Как встретят меня здесь? Лик американской публики очень загадочен. В течение семи лет я собирался приехать сюда, но мне казалось, что для американцев все равно: я или дрессированная собака... Теперь меня пригласили сюда мои друзья, и им я верю. После Нью-Йорка я еду в Лос-Анжелес, Сан-Франциско. Чикаго, Бостон и в Филадельфию...

 

  В статье сохранена авторская орфография и пунктуация.

Интервью приводится  по книге А. Вертинский «Дорогой длинною…» Изд. «Правда» Москва 1991 год