ЧАС С ВЕРТИНСКИМ

 Беседа со знаменитым создателем песенок настроения.

 

Знаменитый творец жанра настроений выглядит вполне здоровым. И, по уверениям присутствующего врача, находится в хорошей форме. Следовательно, всякая опасность для предстоящих концертов миновала. Обстановка самая благоприятная для беседы с артистом, в речи которого значителен каждый штрих, каждый оттенок. Седьмой час глядит в широкие окна расцвеченной вдали неонами темнотою шанхайского вечера. Монастырская тишина большого европейского отеля. Цветы. Третьим при беседе присутствует лишь доктор... Впрочем, беседа началась не с разговора. «В этой комнате проснемся мы с тобой...» — вот первое, что услышал наш сотрудник, едва успев поздороваться с Вертинским. Своей песней, но не из уст, а с диска портативной виктролы, приветствовал его артист.

 

Скромно приютившийся на столике кожаный аппарат дал серебряное вступление рояля, затем мощно и нежно запел с теми непередаваемыми бархатными оттенками, которых до сих пор никто из сонма подражателей не смог украсть у Вертинского. Вертинский пел в присутствии Вертинского. Вертинский слушал Вертинского. И как слушал... Это надо было видеть! Вернее, это сложное психологическое ощущение надо было осознать. Артист ушел в себя. Он, вероятно, мысленно пел с аппаратом фразу за фразой, букву за буквой, нюанс за нюансом... За его спиной неоновым пожаром пламенела глубоко внизу реальная шанхайская улица. А он сам пошел и двух слушателей за собой властно повел по сказочной тропинке нереальной русской песни настроения. По необычайно выразительному, словно чеканному лицу артиста неслись тени экстаза. Чертили взлеты и падения. Экранно отражали бездонную глубину души большого художника. Видеть Вертинского, безмолвно переживающего плывущие со стороны стоны своего сердца, зрелище — сильное!..

 

— Это одна из моих последних вещей, — нарушает очарование А. Н., снимая с пластинки мембрану. — Сейчас послушайте вот это. Тоже одна из новых.

 

Опять щемящие звуки. Снова их отражение на лице Вертинского.

«Как хороши, как свежи были розы...» — в звуках ярче и благоуханнее, чем если бы вся комната мгновенно была засыпана свежими розами.

 

— Акварель! — кратко поясняет артист. — Я чуть касался темы, акварельно, боязливо. Я почти прошел мимо нее. Я поставлю ее в концертную программу.

 

И снова подходит к виктроле.

 

— А вот сейчас прослушайте «Сероглазочку». Она уже стара. Ей столько лет, сколько самой русской эмиграции.

 

Послушно льется знакомая «Сероглазочка», сотканная из нежнейших кружевных вздохов.

 

— Слабо! — качает головой артист. — Это мои первые робкие взлеты. Нет, «Сероглазочку» я не поставлю. Она хороша теперь как память.

 

Еще несколько песенок, из которых властно берет слушателя за сердце сопровождаемая гитарой «Я так хочу, чтобы ты была со мною...»

 

— Здесь придется с роялем, — поясняет артист. — Впрочем, совершенно неожиданно мне повезло с аккомпаниатором. Это Георгий Ротт, один из лучших, когда-либо игравших со мною. Художник аккомпанемента!

 

Понравился ли Шанхай прославленному русскому певцу и композитору? Успел ли он войти в соприкосновение с русской колонией Шанхая? Долго ли намерен пробыть в Шанхае? И куда предполагает направиться отсюда после двух своих концертов? Эти вопросы можно было задать А. Н. Вертинскому только вчера. Ранее артист был лишен возможности принимать не только представителей прессы, но и вообще кого бы то ни было. Как известно, на следующий день по приезде А. Н. занемог и некоторое время должен был провести в своем апартаменте «Катэй Меншион», в условиях полной изоляции, под неослабным наблюдением врача. Однако, как только представилась первая возможность, сотрудник нашей газеты посетил знаменитого артиста и был принят им для продолжительного интервью, занявшего час...

 

Каждые три минуты, самое большее, звонит звонок. И каждый раз один и тот же разговор артиста с кем-то, каждый раз новым, из провала черной шанхайской ночи...

 

— Вертинский у телефона... Что?.. Очень приятно!.. Спасибо, спасибо... Напрасно беспокоитесь... Это очень для меня лестно... Вблизи вы получите возможность увидеть меня на эстраде... Конечно, это буду я сам... Я не вожу с собою двойника... Не можете дождаться концерта? Но это же так скоро!

 

Артист добродушно улыбается.

 

— Повеситься можно! — комически сообщает он, отходя от телефона. — Эта музыка начинается с утра и тянется до поздней ночи. Выключить телефон, конечно, я не могу. И вот страдаю.

 

И снова подходит к телефону, чтобы повести новый разговор. Однако А. Н. нисколько не раздражается телефонной атакой:

 

— Русская речь мне мила за границей при всех обстоятельствах! Русаки же мои милые мне звонят, не иностранцы. И в конечном итоге я, разумеется, только рад, что мои соотечественники так тепло встречают меня в далеком и чуждом Шанхае.

 

Легко и непринужденно вступает А. Н. в беседу, показывая себя блестящим собеседником:

 

— Понравился ли мне Шанхай? Я его почти не видел, но то, что видел, меня очаровало. Это действительно экзотический город, несмотря на подчеркнуто европеизированный вид. Чувствуется дыхание мирового центра. Но, к моей радости, оно не заглушило движений русской жизни. Она здесь властно чувствуется на самой поверхности! В Европе и Америке этого не замечается. Там внешняя русскость растворяется в основном потоке каждой страны. В Берлине, Париже, Сан-Франциско и пр. вы русского не отличите на улице от аборигена. А здесь, наоборот, иностранцы тонут в русской массе Авеню Жоффр, которую я видел краешком глаза.

— Вы спрашиваете, что на меня произвело большее впечатление? Китайские женщины! Я был ими ошеломлен. Не был подготовлен, вернее, просто не думал на эту тему, когда сюда ехал. Китаянки, особенно полуевропеизированные, какие-то маленькие идолы, для которых можно строить разукрашенные, маленькие же, храмы и жечь курения. Это — совершенная экзотика. Конечно, эти странные женщины с другой планеты!

— К сожалению, пять дней у меня совершенно пропали, и я был лишен возможности познакомиться с милой моему сердцу русской колонией, о которой так много слышал еще в Париже, затем в Америке. Я ехал сюда, словно возвращался на родину. Хотя в Китае вообще впервые. И вдруг на несколько дней заболел. Вы понимаете мое огорчение? Впрочем, концерт уже близок. И я скоро встречусь со своими соотечественниками. Ведь я пою, а значит, и живу, только для них! Только для русских. На других языках я не пою. Петь на другом языке — значит вовлекать иностранцев в невыгодную сделку. Весь смысл моего пения исчезнет, и люди уйдут разочарованными.

— Тяжело без родины. Ой, как тяжело! Всем художникам тяжело. Посмотрите на наших старых русских писателей. Бунин. Куприн. Они же не могут писать ни о чем, кроме России. А России нет. Как писать? Так и мы, артисты. Мы оторваны от истоков родной жизни, от ее животворящей почвы. Сколько артистов погибло в этой оторванности! Сколько растворилось в чужой атмосфере! Мне было так же тяжело, как и каждому. Но я избег страшной участи.  Я спасся от растворения в иностранщине только тем, что подвижнически замкнулся в святости русского слова и русской песни. Я закрыл во внешний мир окна и двери. Я замуровал себя в келье моей песни. Я отбросил все легкие соблазны. Жизнь моя стала сплошным служением русскому искусству и ничему больше. И страшная чаша меня миновала...

 

Вертинский внезапно возвращается к основной для него теме — технике творческого мастерства:

 

— Мое творчество является до сих пор загадочным для меня самого процессом. Это необъяснимо. Оно приходит ко мне непрошеным и властно повелевает моей душой. Вот почему я не люблю на концертах бисировать. Повторять пропетую вещь— это то же самое, что раскрывать перед слушателями тайны колдовства. И если мне все-таки приходится петь на бис, я каждый раз пою по-новому. Кроме того, разве бисированье не напоминает вам... вторичное объяснение в любви любимой женщине? Это то же самое. Вы объяснились ей один раз. И она откликнулась вам всем своим сердцем. Это — чудно хороший миг! Но вы недовольны результатом и желаете объясниться вторично... Как будет ваша женщина слушать во второй раз те же пламенные слова? Ясно, что уже с оттенком легкого анализа, с закрадывающимся сомнением в искренности...

 

 В статье сохранена авторская орфография и пунктуация.

Интервью приводится  по книге А. Вертинский «Дорогой длинною…» Изд. «Правда» Москва 1991 год