АЛЕКСАНДР ВЕРТИНСКИЙ О СВОЕМ ТВОРЧЕСТВЕ

и о том, что он будет петь на концерте в Шанхае

 

Редко у кого-либо из знаменитостей, посещающих Шанхай, собирается одновременно такое  многолюдное  общество  из  представителей  прессы и богемы, как вчера вечером у А. Н. Вертинского. Радушный и приветливый певец оказывается обаятельным хозяином, умеющим превратить беседу из официального интервью в настоящую встречу друзей. У него очень приятный, мягкий голос с бесконечным разнообразием и богатством интонаций. Тем для беседы так много, что разговор невольно перескакивает с одной на другую. О странах, в которых он побывал, А. Н. Вертинский говорит охотно, определяя их — главным образом — с точки зрения своего искусства.

 

— Прежде всего я должен оговориться, что, где бы я ни пел, у меня публика только одна — русская, — говорит он. —  Это, конечно, вполне понятно. Иностранцы меня не могут понять, потому что для этого нужно знание языка, и притом не приблизительное, а во всех его тонкостях. Перевод? Нет, в переводы я вообще не верю, тем более для таких вещей, как мои. Перевод — это рецепт вещи, а не сама вещь, а в нем никогда нельзя передать того, чем она сильна.

— Во всех уголках мира я пел по-русски и для русских. Мне пришлось за эти годы так много скитаться повсюду, что опыт у меня в этом отношении получился колоссальный. Сравнительно недавно было очень хорошо работать в Германии, где я напел 500 000 пластинок. Перед самым приходом к власти Гитлера я заключил контракт с крупнейшей германской фирмой, в руках которой находится изготовление пластинок на всю Европу. Но... изменились политические обстоятельства, и теперь на контракт мне приходится только любоваться.

— Трудно в этом отношении и в маленьких лимитрофных государствах, где благодаря барьерам, отгораживающим их от внешнего мира, создалась нездоровая обстановка для всякого творчества. Экономические условия в этих странах таковы, что местные силы боятся всякой конкуренции со стороны иностранных артистов, так как это могло бы повести к утечке денег за границу. Строгости, применяемые к иностранным артистам, распространяются буквально на всех. Достаточно сказать, что Морис Шевалье, посетивший Прагу... был обыскан на вокзале старательными полицейскими, которые боялись, что он увезет с собой деньги.

— В этом отношении самая свободная страна — Америка. За год моего пребывания там я ни разу не почувствовал себя «нежелательным иностранцем». Нет этого ощущения и у других русских, живущих там. Это — большой плюс Америки, который искупает те культурные недостатки, которые, может быть, дают там себя чувствовать многим из нас. Другое достоинство Америки — тот здоровый дух, которым она проникнута. Теперь, после всех сложностей жизни, иногда хочется вернуться к более простому и примитивному. Вот, может быть, одна из причин, почему я думаю поселиться в Калифорнии.

— Другая причина — необходимость вернуться в Голливуд, где я подружился с режиссером Рубеном Мамульяном. Он предложил мне главную роль в картине «Принц и клоун», где я должен буду не только петь, но и говорить по-английски. Придется, очевидно, заняться этим языком с особенным рвением, хотя пока эта перспектива меня довольно мало соблазняет.

 

Дальше разговор касается темы, которая особенно близка и интересна для А. Н., — вопроса о его творчестве. Начинается он вопросом одного из любопытных журналистов: «А в каком положении вы предпочитаете творить, Александр Николаевич?»

 

— Вы думаете, может быть, что для творчества я должен перевернуться вниз головой? — смеется А. Н. — Нет, могу вас успокоить. Такими эксцентричными привычками я не отличаюсь. Мое творчество вообще идет своеобразными путями, которые на первый взгляд даже трудно определить. Нужен какой-то импульс, двигательная сила, которая потом претворяется и перерабатывается путем сложных психических процессов. В качестве примера могу рассказать вам историю одной из моих песенок. Это было на фронте, во время Великой войны. Утомленный, я дремал после трудового дня, проведенного за работой, как вдруг я сквозь сон услышал разговор двух сестер милосердия. «В том году я вообще много выезжала...» В полусне эти слова дошли до моего сознания, и мне захотелось крикнуть ей: «На чем? Ведь в этом городишке и извозчика нет!» А через несколько лет из этих случайных слов по каким-то неведомым тропинкам пришло то, что принято называть вдохновением. Результатом была песенка «Бал Господен».

— Рецепт этой «кухни искусства», в которой я работаю один, очень сложный. В нее входит много элементов, из которых каждый имеет решающее значение. Мое творчество родилось из любви к русскому языку, в котором я чувствую и пою не только каждое слово, но каждую букву. Я буквально ощущаю каждое слово на вкус, и, когда пою его, то беру все, что от него можно взять. В этом основа и исток моего искусства. Голос, которому иногда склонны придавать большое значение, не более как одно из средств к его передаче. Наряду с ним нужны краски, интонации, нужно много, чтобы заставить публику почувствовать вещь, поверить в то, что это действительно было. Когда я пишу музыку к своей вещи, я обдумываю каждую ноту, стараясь вложить в нее эту окраску, придать ей характер эпохи, передать в ней целую картину, целую перспективу. Представьте себе, например, что я хотел бы написать музыку к фразе: «Жили-были старик со старухой у самого синего моря». Я написал бы ее так, чтобы в ней ощущалась синева моря, перспектива сказки, вся та нереальность, которая нужна мне в данном случае.

 

И А. Н. напевает пушкинскую фразу в своей музыкальной трактовке.

 

— Но дело не только в том, чтобы написать вещь, — надо ее исполнить. Если в то время, когда я пишу, я живу своей очередной песенкой, то с момента, когда она написана, она превращается для меня только в техническую задачу. Многие, вероятно, думают, что я пою под влиянием какого-нибудь особенного настроения? Ничуть не бывало. Я выхожу на сцену, чтобы «сделать песню» точно так же, как можно сделать операцию, как можно починить часы или проделать другой чисто технический процесс. Никакого настроения у меня в этот момент нет, — настроения я жду от публики.

 

«Вы всегда пишете теперь сами слова для своих песенок?»

 

— Большей частью да, но иногда мне надоедает петь самого себя, и тогда я ищу тем у других поэтов. Хотелось бы мне, чтобы и шанхайские поэты познакомили меня со своим творчеством, в котором, наверное, отразилось много своеобразий экзотики Китая.

 

«Какую из своих вещей вы считаете любимой?»

 

— Ту, которую я в данный момент пишу. С того момента, когда она написана, она теряет для меня часть своего интереса. Например, в данное время я предпочитаю всем остальным вещь, к которой еще не написана даже музыка. Это «Песня о моей собаке». Если хотите, я прочту вам.

 

И гость Шанхая читает выразительно и эффектно мелодичные и прочувствованные строки своей новой вещи, заканчивая под дружные аплодисменты слушателей.

 

— Между прочим, — говорит он, — на моем концерте я буду исполнять исключительно новые вещи: «Чужие города», «Желтый ангел», «Рождество», «Над розовым морем»... Если я буду петь что-нибудь из старых вещей, то только по просьбе публики.

  

В статье сохранена авторская орфография и пунктуация.

Интервью приводится  по книге А. Вертинский «Дорогой длинною…» Изд. «Правда» Москва 1991 год