В конце XIX века родиться вне брака означало массу проблем - тем более если родители принадлежали к разным сословиям. Неравный союз, незаконный ребенок - это был пожизненный крест, однако это случалось все чаще, и в результате внебрачные связи подарили русской культуре XX века целую россыпь, так сказать: король фельетонов и писатель Влас Дорошевич, блестящий юрист Плевако... Вертинский тоже считался внебрачным ребенком, поскольку брак между его отцом Николаем Вертинским и матерью Евгенией Сколацкой оформлен не был, да и не мог, поскольку первая жена Николая Петровича развода супругу не давала. Странным образом внебрачность стала для Вертинского неким метафизическим вектором будущей судьбы и карьеры. Рожденный в Киеве, который всегда был несколько «внебрачен» по отношению к Москве, Вертинский остался «вне брака» и по отношению к официальной эстраде начала XX века, а позднее и к эмигрантской культуре, отказавшись от главного соблазна середины века - Голливуда. Вернувшись в Советский Союз и «прожив» с советской официальной культурой 14 лет, он так и не «женился» на ней.

 

Киев, где родился Вертинский, был странный город. В отличие от ширококостной Москвы или чопорного Петербурга черты Киева размыты и нечетки. Киев до революции считался духовным центром империи - даже разрешение на постройку оперного театра здесь протолкнул только сам государь император, поскольку церковные власти были решительно против «распутства». Город этот в отличие от Москвы располагает к большему внутреннему, интимному монологу. Биографы отмечают, что Вертинский одинаково часто посещал оба «действа» - театр и церковь; в юности мечтал участвовать в богослужении, но телосложение помешало: он был очень высоким и худым, так что церковная одежда, сшитая по стандартным меркам, для него не годилась. Родители умерли, когда Саша был совсем еще ребенком; всячески препятствуя общению брата и сестры (их воспитывали в разных семьях), тетки сообщили Александру заведомую неправду о смерти его сестры... Раннее знакомство со смертью вкупе с религиозностью странным образом повлияло на творчество Вертинского: в его песнях умиротворение приносила только смерть и была событием как бы и печальным, но в то же время восстанавливающим гармонию. Отсюда жалость, отсюда ладан, отсюда церковное упокоение... Даже поверхностному слушателю бросалось в глаза, сколь часто у Вертинского поется про смерть... Забавно, но, желая придать образу большее благородство и возвышенность, Александр Николаевич часто заочно «хоронил» героинь своих песен. Самый известный случай - с песней «Ваши пальцы пахнут ладаном», посвященной звезде тогдашнего кинематографа Вере Холодной. Песня, в которой Вертинский «отпевает» героиню, датируется 1916 годом, когда Холодная была еще жива, тем не менее спустя три года молодая актриса действительно скончалась от простуды.

 

 

Таланту нужны две вещи: пережитое потрясение и способность быть потрясенным. Потрясением была для Вертинского Первая мировая война; она же и сделала его артистом. Существует расхожий штамп- "начало Вертинского" представляется многим в качестве эдакого кокаиниста, экзальтированного мальчика в маске, заламывающего руки и поющего об отвлеченных вещах. Это миф, непонятно откуда взявшийся: к началу своих выступлений Вертинский был мускулистым и, как говорится, сексапильным мужчиной, а кроме того - фронтовиком. 

 

До войны Вертинский действительно прошел через все соблазны богемной жизни (включая галлюцинации вследствие частого употребления немецкого кокаина «Марк», который до революции без рецептов продавался в аптеках), но в 1914 году добровольно ушел на фронт и год прослужил санитаром на 68-м поезде Всероссийского союза городов, который курсировал между передовой и Москвой, а после небольшого ранения вернулся в Москву. В поезде была книга, где записывались все перевязки: на счету Вертинского было их 35 тысяч. Там же, в поезде, он и начал петь свои «ариетки» для раненых, из-за стеснительности скрываясь под маской. Слава к Вертинскому пришла буквально сразу по возвращении.  «Помню, я сидел на концерте Собинова и думал: «...О чем он поет? Ведь это уже стертые слова! Они ничего не говорят ни уму, ни сердцу», -- вспоминал Вертинский. Он не имел музыкальной подготовки и даже по-настоящему не знал нотной грамоты, но понимал, что зритель хочет двух простых вещей: а) мечты, б) правды.  

 

В 1912 году в Петербурге, в доме на Михайловской площади, в подвале, открылось кафе «Бродячая собака» -- своего рода первый клуб для неформальной молодежи. Хозяин и идеолог клуба Борис Пронин не любил продуманных сценариев. Он говорил: «Придет Федька Шаляпин, так споет, не придет - собачка Мушка станцует кадриль». Весь Серебряный век прошел через эту "конуру" - здесь же после фронта выступал и Вертинский. Богемный бум «Бродячей собаки» был точно рассчитанным коммерческим ходом - организаторы рассудили, что «фармацевту» (так называли обывателей) будет лестно попросить прикурить, например, у Алексея Толстого или тихонько посидеть рядом с Анной Ахматовой... Вертинский многое взял от великих современников, но Серебряный век у него «одомашнен», упрощен, «сыгран», дан с улыбкой - недаром в его песнях доминируют темы «игрушечных» отношений. Тогда многие говорили, например, что Вертинский вышел из Северянина, из его «полустихов»... Реакция Северянина не заставила ждать

Душистый дух бездушной духоты
Гнилой, фокстротной, пошлой, кокаинной,
Изобретя особый жанр кретинный,
Он смех низвел на степень смехоты.

К началу 1917 г. Вертинский объехал уже всю Россию, а его первый бенефис состоялся 25 октября 1917 года. Заметки о бенефисе соседствовали с репортажами о буйствах революционных бандитов. После переворота Вертинский написал известный романс «Я не знаю, кому и зачем это нужно» -- о гибели трехсот московских юнкеров. Его вызвали для объяснений в ЧК. «Вы же не можете запретить мне их жалеть!» -- «Надо будет - и дышать запретим», -- ответили ему. Впрочем, до 1919 г.  Вертинский еще гастролировал по России - все тогда на что-то надеялись, и он, вероятно. Это было что-то чудовищное: на фоне общего безумия люди толпами шли в театры на черного грустного Пьеро. Страна наспех знакомилась и торопливо прощалась с кумиром: вскоре пароход увез Вертинского в Константинополь.

 

В эмиграции Вертинскому повезло: публика, своя и чужая, охотно ходила на его концерты в Румынии, где он вскоре очутился, пока его не выдворили оттуда «за разжигание антирумынских настроений» - после исполнения песни «В степи молдаванской». Забавно, но песни тогда считались серьезным оружием... Еще в Польше Вертинский обратился с просьбой о возвращении в Россию, но ему отказали. Вертинский в те годы с успехом выступал даже в Египте, Ливии и Палестине; Запад принимал Вертинского охотно, но не так, как в России. «...У нас артист был высшее существо, и ему все прощалось. А западные кабаки страшны тем, что ты должен петь независимо от того, что делает публика...» Его подчеркнуто отстраненная поза, его "манерничанье" почему-то не отталкивали, а, наоборот, выталкивали его песни в народ. Вертинский не чурался выступать в ресторанах и хотя совсем их не любил, но считал хорошей школой для артиста. Как-то во Франции на ящик шампанского он поспорил, что, когда он начнет петь (на русском), в зале перестанут жевать. И выиграл.

 

Америка утомляла его суетой. Тем не менее он имел успех и здесь - до такой степени, что ему предложили сниматься в Голливуде. Сценарий был написан на английском. Зная в совершенстве немецкий и французский, Вертинский совершенно не переносил английского. Он промучился с языком несколько месяцев. Марлен Дитрих дала ему «филологический совет» - «преодолеть отвращение любого нормального человека и взять себя в руки». Но и это не помогло, и он отказался от съемок. На тот момент Вертинский. был реально действующей, настоящей мировой звездой, хотя пел по-русски, помогая себе только жестами. Кроме него, статус мировых звезд в то время имели только Шаляпин, Бунин, Рахманинов, Стравинский...

 

В 37-м, когда Вертинский жил в Китае, ему предложили вернуться на Родину, предъявив официальное приглашение ВЦИКа по инициативе комсомола.  Международное признание было очень нужно тогда СССР. «...Великий русский писатель (певец, актер), в своих произведениях (песнях, образах) увековечивший Родину, вернулся... Тосковал... Всю жизнь стремился...» И т.д. Шаляпин - вернись он в СССР - был бы назван соловьем, Рахманинов -- певцом русского характера, Бунин - любителем родной природы... Но кто был Вертинский? Несмотря на всю простоту его «песенок», Вертинский почему-то не помещался ни в одну простую русско-советскую схему «страдания» или «неразрывной связи» - за исключением, конечно, романса об убиенных юнкерах... Смешно сказать, но у него в ранних песнях вообще не было «русских мотивов» - наоборот, он был подчеркнуто отстранен: «...все равно, где бы мы ни причалили, не поднять нам усталых ресниц»... Вертинский был каким-то безыдейным, он ничего собой не символизировал, не выражал. Даже тосковал он не по чему-нибудь конкретному, а так, вообще... Это было едва ли не опаснее идейных расхождений с новой властью, поэтому с его возвращением долго тянули, а потом началась война и стало не до него.

 

Желая как можно скорее разделаться с долгами, чтобы уехать в Советский Союз, Вертинский вступил в рискованное предприятие: стал совладельцем кабаре «Гардения», но уже через месяц кабаре потерпело крах. Чтобы хоть как-то оправдаться за свою «безыдейность», продемонстрировать лояльность, он начал писать в советскую газету «Новая жизнь» в Шанхае, выступал в клубе советских граждан, участвовал в передачах ТАСС, готовил воспоминания о своей жизни за рубежом... Тогда же он написал целый цикл нетипичных, патриотических песен, а чуть позже, уже по возвращении, -- две песни о Сталине: «Чуть седой, как серебряный тополь, он стоит, принимая парад...» Сталину доложили. «Это сочинил честный человек. Но исполнять не надо»... Позже все это послужило поводом для разговоров о том, что Вертинский был чуть ли не советским шпионом. Интересно, что во время обороны Одессы переделанный в походный марш романс «Ваши пальцы пахнут ладаном...» пели шедшие на передовую студенты из... батальона имени А. Вертинского.

 

Вертинский никакой власти не пришелся по душе - безобидные песни во время большой бойни раздражают одинаково по обе стороны фронта. Харбинская газета с началом оккупации писала: «Надо оградить от яда вертинщины нашу фашистскую молодежь», а в Германии его ругали за песню «Бразильский крейсер» - когда Бразилия объявила войну странам «оси»...

 

В мае 1942 г. Вертинский женился на Лидии Циргвава, 19-летней дочери служащего КВЖД. Она была младше мужа на 34 года, и Вертинский привез ее из Шанхая, пораженный внешностью грузинской княжны. После японской оккупации материальное положение семьи стало очень тяжелым. В 1943 г. Вертинский предпринял последнюю попытку: написал письмо на имя Молотова. Разрешение неожиданно было получено.В конце 1943 г. семья Вертинских с четырехмесячной дочерью Марианной переехала в Москву. Алексей Толстой, граф и пролетарский писатель, устроил в честь возвращения певца прием. Гостей долго томили в гостиной, и кто-то, глядя на собравшихся Толстого, графа Игнатьева, митрополита Николая Крутицкого и Вертинского, спросил: «Кого еще ждем?» И остроумец Смирнов-Сокольский ответил: «Государя!» ...Сталинскую премию Вертинскому дали в 1951 г., на фоне преследований Зощенко и Ахматовой, что породило дурные толки...

 

Вертинский прожил на родине еще 14 лет, но странная это была жизнь!.. Его не преследовали, но обращались с ним как с музейным экспонатом, археологической ценностью и в реальность не пускали. В этом была своего рода изуверская эксклюзивная выдумка советского строя. Власть это, как ни странно, устраивало: многие эстеты, лояльные к советской власти, в качестве последнего аргумента приводили тезис: «Но Вертинского же вернули! Вот он, поет ведь! И квартира трехкомнатная, между прочим». Случай уникальный -- другим и мечтать об этом было нельзя. А в сущности вот что это было - из ста с лишним песен из репертуара Вертинского к исполнению в СССР было допущено не более тридцати, на каждом концерте присутствовал цензор, концерты в Москве и Ленинграде были редкостью, на радио Вертинского не приглашали, пластинок почти не издавали, не было рецензий в газетах. Выступал он в основном в провинции, в маленьких отдаленных городках, где были тяжелые бытовые условия, долгие утомительные переезды, концерты шли без афиш... Отчаявшись, он и написал те самые два сверх патриотических, по советским меркам, стихотворения, но их тоже никто не хотел печатать. Вертинский отправил стихи Поскребышеву, сталинскому секретарю, вместе с письмом, где спрашивал, может ли он чувствовать себя своим на вновь обретенной Родине... «Не стынут печи раскаленные, И работа тяжкая кипит. А над нами Имя озаренное, Как звезда высокая горит. Это Имя Маршала бессонного, День и ночь отчизну сторожит...» Кроме этих, за 14 последних лет Вертинский написал чуть более двадцати стихов.

 

...С бутылкой вина в кармане пиджака (того самого - в мелкую клетку!) Вертинского можно было видеть идущим из Елисеевского гастронома в Козицкий переулок - в свой модерный «кубический» дом. Один раз его там оштрафовали - не за покупку вина (разумеется, без очереди), а за курение в торговом зале. Для объяснений его пригласили в конторку дежурного по залу... «ПеГежди!» - кричал он своей прекрасной жене в другой конец зала, через головы покупателей, не сбавляя своего дворянского грассирования, и шел писать объяснительную... «Гражданин Вертинский вертится спокойно, девочки танцуют английский фокстрот; я не понимаю, что это такое, как это такое за душу берет...» - снисходительно писал советский поэт Ярослав Смеляков. В середине 50-х бывший аккомпаниатор обвинил Вертинского в присвоении авторства. Вертинский считал себя единоличным автором музыки шести (или восьми?) песенок, тогда как их аранжировщик претендовал как минимум на соавторство. В исковом заявлении он весьма развязно приписывал Вертинскому незнание нотной азбуки и уже поэтому отрицал за Вертинским право «именовать себя композитором». К делу были привлечены многочисленные эксперты высшего ранга -- Глиэр, Шапорин, Дунаевский, Соловьев-Cедой, которые, конечно же, защищали грустного седого Пьеро... «Эти песенки - переделки с французского», - писали уже в постсоветское время (Виталий Бардадым «Александр Вертинский без грима». Краснодар.) Вертинский при жизни не был отмечен никакими профессиональными званиями или титулами, но в конце жизни ему попытались дать хотя бы «заслуженного артиста». Вызвали в аттестационную комиссию, говорят: «Нужны какие-нибудь основания. Вы выигрывали конкурсы?» -- «Нет», -- говорит Вертинский. «Ну, может быть, общественные организации выдвигали вас на награды?» Молчание. «Ничего не получается, - отвечали Вертинскому. - Как мы можем представлять вас на звание, когда у вас совершенно ничего нет?» -- «Да! -- сказал Вертинский с глубоким вздохом. -- У меня совершенно ничего нет, кроме мирового имени!»

 

Вертинский стал связующим звеном между традицией дореволюционного песенного высказывания и бардами, между двумя разорванными традициями частной лирики. В период безличного времени он "зажал в руках оголенные провода" двух эстетик - 20-х и 60-х годов - и держал их самолично, пока традицию городского романса не продолжил Булат Окуджава. Именно он заложил традицию актерского исполнения песни, которая уже вроде и не песней становится - а исповедью или молитвой... Именно эти грустные песенки и стали в результате тем, без чего немыслим ныне наш быт. «...И души вашей низкой убожество б-ы-ы-ло так тяжело разгадать...» Именно жалость. Утешение.  Ибо утешение, сострадание, добро - величины абсолютные...

 

Источники: Андрей Архангельский. Журнал "Огонек" № 32, 2002 г. Статья. Утешитель Александр Вертинский. (данная статья была откорректирована авторами сайта)